"И я смотрю на тебя, сжимающего хризантемы в аккуратно вычерченных линиях жизни. Я чувствую, как ты затягиваешь меня в любовь, как последнюю богиню или единственную розу на полной небоскребов планете. Я вижу, как задыхается и захлебывается твоя полная босоногих откровений гениальность.."
 

Книга забытых сновидений

Book of forgotten dreams. История десятая.

Тишина. Я заглушаю ее однодневными мотивами отрисованных под копирку кумиров; кипящим на плите и по каплям расплескивающим мое утро кофе; телефонными звонками всегда не от тех, кто действительно важен; шумом города, в котором я живу бумажной куклой, приклеенной не на ту страницу.
Я запираю тишину на засов, и она живет от луны до луны в моей выглаженной и накрахмаленной спальне. Я боюсь возвращаться в нее, я не люблю себя в ней, я не умею ей принадлежать. Поэтому я приношу в дом чужие шаги и звуки, чтобы они прогоняли тишину, но от них она лишь надрывистей и громче, а я, состарившаяся ровно на одни объятия, снова остаюсь с ней наедине и отвожу взгляд в сторону.
Я смотрю на круглолицую луну, нависшую над городом, на рассыпаные по небу звезды, на длинный-длинный мост из бесконечности в бесконечность, позволяя тишине прижаться ко мне от бедра к колену, наполнить мои легкие ночными раскаяниями небесных тел и беззвучием отлюбивших мотыльков, которые выбирают лететь из бесконечности в бесконечность.
Я молчу, молчу вовнутрь, в себя, где живет и случается совершенно все, где уже свершилось, где еще предстоит, где неважно когда, главное чтобы не с корнем. Я срываю засовы, заполняя тишиной свою вселенную. Я сижу одна ладонями в колени, я смотрю вовнутрь, в себя, где любит и сбывается абсолютно все, где еще не свершилось, но уже предстоит, где в награду за умение оставаться в тишине будут родные шаги и звуки, которые примут мою тишину и сделают меня моложе ровно на одни объятия.

Book of forgotten dreams. История девятая

Он спрашивает, чего я боюсь. Я вростаю в него мостами северных столиц и смотрю в падающую на город со стремительной скоростью черноту. Наши артерии и вены завязаны на узлы, мы один организм, наше дыхание скачет по экрану монитора любовным пунктиром. Кофе наш одинаково упрям, мы перечитываем одни и те же мысли, сплетаясь мизинцами, чтобы наверняка. Мы не навещаем сплетников, не выносим сор, не спасаем обрекающих себя.
Он спрашивает, чего я боюсь. В его стихах все меньше меня и все больше чужих метафор. На завтрак ни ложки меда, а лишь отражение сонного вчера, в котором любви не доставало только мне. А впереди такая долгая и незваная зима, в которой ни за что не уцелеть разучившимся греться словами.
Страх. Короткое слово с одинокой стонущей гласной, зажатой в тиски. Пустота его карманов и снов, отсутствие прилагательных перед моим зажатым в тиски с одиноко стонущей гласной именем. Умирающие ягоды на голых кустах, птичьи завитки в пустеющем небе, шпили в осенних сердцах...
Я боюсь, что он уйдет. Я боюсь себя умирающей на лестничной клетке и его искривленных позвонков мне вслед. Я учусь отпускать, зная, что только так принадлежащее мне по-настоящему будет моим. Я учусь признаваться ему в страхах, находить себя в выбираемых им метафорах, видеть предстоящие встречи в разведенных мостах северных столиц и выживать без слов, развязывая артерии и вены, сплетаясь с ним мыслями, чтобы наверняка. Я грею страхи, как одиноких птиц, что не успели в пустующее небо. А потом иду за медом в ближайщую лавку или во все стихи, на которые он нанизал мое одногласное имя.

Book of forgotten dreams. История восьмая.

Красота. Она всегда со множеством отрицательных приставок... Неуловимая, нетленная, непонятая... Неувядающая, необъяснимая, непокорная... Красота... Она мне не подвластна. Я не могу понять ее современной арифметики, ее оголенности, ее трагедий. Я выставляю себя напоказ перед утренними зеркалами, стеклами дремлющих мимо автомобилей, равнодушными витринами, надетыми поверх равнодушия очками... Оттуда на меня смотрит другая, жаждущая эфемерной молодости и пошлых подаяний толпы.
Я оттачиваю локти, выпираю каждым позвонком, вырисовываю под копирку скулы, подражаю чужим коленям. В моей походке много кошачьего и почти ничего искреннего. В моих венах надменность смешалась со страхом, и с каждым днем все сложнее дожить до прячущей все, кроме одиночества, темноты.
Но как бы я ни старалась, я проигрываю каждую из битв, в которой у меня нет ни одного врага, кроме самой себя, и в которой я – одинокий воин на покинутом всеми материке. Я пытаюсь понравиться тем, кто проиграл еще больше битв и войн, и не знаю, что побежденные не способны на любовь и состадание, а лишь на расползающуюся неизличимой болезнью по всему телу жалость к самим себе.
И никто не придет спасти меня от себя, пока я сама не постучу в свой дремлющий и холодный дом. Пока я не зайду в него легкой поступью, пока не научусь отражаться любовью и состраданием, ни один парус не появится на горизонте. Я буду бредить эфемерной молодостью и жаждать пошлых подаяний толпы до тех пор, пока не выберу красоту без отрицательных приставок.

http://vk.com/book_of_forgotten_dreams 

Book of forgotten dreams. История седьмая.

Пустота. Она появилась внезапно и теперь расползается по моему телу неизлечимой болезнью. То ли Бог покинул мой дом, то ли я сама ушла от него на рассвете после бессонной любви и пригорстни незаслуженных смертей. То ли я утратила смысл в нервных окончаниях, то ли я просто устала оправдывать каждый покинутый человечеством день с присвоенным ему номером.
Эта ночь длиннее и безнадежнее прежних. Прошлое не оправданно, будущее не заслуженно, а в настоящем меня просто нет. Кто-то ушел, кто-то еще не успел, а кого-то так никогда и не было. Я лежу на ржавой от слез кровати, раскинув крылья, как витрувианский ангел, не знающих ни пропорций, ни правды.
Все мои вопросительные предложения упали грустными интонациями и разбились о металлический корсет вселенной. Если ничего нет, то зачем столько всего? Если нет Бога, то зачем столько богов? Если всё тленно, то зачем столько вечности в одном вырванном на бегу взгляде? И как заполнить пустоту, расползающуюся по телу неизлечимой болезнью?
А что если нет пустоты? Вместо нее есть те, кому нужны мои не знающие пропорций шаги, слова и взгляды. Есть столько музыки, которую предстоит долго пить в промежутке после всех бессонных любовей и перед одной лелеющей сны встречей. Есть книги. Есть страны. Есть дети. Есть возможность кого-то обнять. Есть время для признаний, которые больше не могут ждать ни дня. Есть смех. Есть слезы. Есть рифмы и запахи. А пустота? Ее как раз нет.

Book of forgotten dreams. История шестая.

Мое прошлое весит тяжелее, и от летучести твоего мое с каждым днем все непосильней хранить холодной пулей в сердце. И сколько бы ты не прикладывался к надрывистому стуку слева, мое сердце словно запавшая на минорном аккорде клавиша отжившего свое пианино не может перестать грустить о несыгранном. И как бы тебе не было грустно, я всегда грустнее ровно на один осенний месяц, на один увядший цветок, на одну умершую в неволе птицу.
Твое прошлое невесомо. От его сладкоголосости мое ядом растекается по венам. И чем больше смеха было в твоем детстве, чем меньше изодранных коленей и сердец знало оно на своем пути, чем быстрее оно прощало, тем невозможней мне отпустить свое, смириться с его бесцветностью и всеми безымянно погибшими на полях моих сражений.
Наше прошлое полярно, и пока я мерзну в слепящей бесконечности снегов, ты окунаешь крепкие суставы и рифмы в теплые моря. Наши письма кочуют из одного времени года в другое, но им никогда не достичь адресатов, потому что отправляющие письма всегда знают, что лишь произнесенное живет дольше мгновения.
Я учусь радоваться твоему прошлому, как счастливому ребенку, счастье которого лелеешь больше своего. Ты учишься отогревать мое прошлое, как никогда не знавшее любви детство. И пусть мы пока не знаем, что учимся мы одному и тому же и согреваем не кого-то, а себя, пусть мне пока не хватает сил ни на один весенний месяц, с каждым твоим прикосновением к моему надрывистому стуку слева мое прошлое становится невесомей ровно на одну ожившую в сердце птицу.

Автор текста Анастасия Волховская. 

Book of forgotten dreams. История пятая.

Поперек моего распахнутого окна натянут горизонт. Он совсем рядом, и поэтому мне ни за что не дотянуться до него, как и до всех тех, кто рассекает его вычерченные под линейку глади. Там мачты и мечты прочны и тождественны, каждый позвонок знает о противостоянии, а паруса сами выбирают, какому ветру отдать сердце.
Я смотрю на линию горизонта и жду приближающегося ко мне смельчака или пророка. Я знаю, что однажды наши тела срастутся атомами и совпадут, как разбросанные по земле материки, которые однажды были неразлучны. Наши голоса будут ровно на октаву близки. Наши имена будут идеально рифмоваться на зависть поэтам и их одиноким музам. Наши колени и ключицы будут однородны, как два единственных прилагательных, навсегда принадлежащих слову «любовь».
Каждый день я распахиваю окно навстречу смельчаку или пророку. Каждый вечер я запираю ставни и старюсь ровно на еще одну непрожитую историю. Я не знаю, что смельчаки и пророки безразличны к ожидающим их, что единственное, что отличает их от живущих по другую сторону горизонта, – это знание о предназначении. Я не слышу твоего дыхания, старящегося вместе со мной с каждым из непрожитых нами дней. Я догадываюсь о твоем существовании, как впрочем и о том, что для такой любви нужно больше мужества, чем для одиноких странствий и продиктованных чьим-то уставшим голосом пророчеств. Но я продолжаю всматриваться в горизонт. Как и все ожидающие, я боюсь одного – поступка.
А что если я позволю тебе прижаться щекой к моим коленям и стоять неподвижно час или все осенние месяцы, не всматриваясь в горизонт и не слушая чужих пророчеств? Что если горизонт – это всего лишь линия на чужой ладони? Что если эта линия не имеет ничего общего с потрескавшимися на моей ладони штрихами, которые ты будешь целовать весь день или целую жизнь? Что если для кого-то я тоже странник или пророк, живущий по другую сторону горизонта и совершенно забывший о предназначении? Что если иногда на одно утвердительное предложение требуется больше мастрерства, чем на десятки пророческих вопросов?

Автор текста Анастасия Волховская.

Book of forgotten dreams. История четвертая.

Время затянуто на наших пальцах в тугие кольца. Мы еще помним гладкость кожи и непредсказуемость первых встреч. Мы помним, когда в прикосновениях была необходимость, а в словах – потребность. Мы помним, как многое умело совпадать, а потом, по какой-то необъяснимой нам причине, утратило эту способность. Нам осталось лишь одно – уцелеть. В это тяжеловестное «уцелеть» время целится со всей безжалостностью. Скоро от дрожи и боли в суставах будет совсем невозможно увернуться.
Время, как меткий лучник, поступь которого тверда. Оно натягивает и одинаково попадает прямо в сердце и одиноко стоявшему, и прижавшемуся к чьему-то износившемуся пальто. Оно отрывает календарные листы, не сводя с нас пристального взгляда. В каждом из этих листов тысячи чужих умерших любовей и одна наша.
Время затянуто на наших шеях в тугую петлю. Мы больше не растягиваем минуты в часы, а лишь стоим, раскачиваясь на ветру. Мы смотрим сны, не держась за руки, не улыбаемся новым странам, не пьянеем от вин. Мы прячемся в одежду и от незапланированных прикосновений. Мы не кормим друг друга из рук и не сталкиваемся молекулами и ресницами.
А что если вспомнить друг друга на вкус и на ощупь? Открыть в глазах напротив новые оттенки и материки? Перестать подбирать оторванные календарные листы с холодного бетонного пола? Что если я подойду к тебе сейчас неслышно и окольцую тебе душу рассказами о море, наполню комнату запахом кожи под легким шелковым платьем, и, не ожидая пионов и роз взамен, расскажу тебе историю со счастливым концом? Может быть, тогда одинокий лучник, целящийся в твое износившееся пальто то ли от усталости, то ли по привычке, оставит нам этот вечер, эту жизнь и эту вечность.

Автор текста Анастасия Волховская 

Book of forgotten dreams. История третья.

Наши города не живут в энциклопедиях. Их пунктирные вздохи не соединяются на контурной карте мира. Их судьбы неизвестны, их запахи невесомы, их жители нам никогда не встречались. В этих безлюдных городах мосты разводятся от отчаяния, а цветы умирают от бесконечности слез. С их необитаемых берегов трудно рассмотреть одиноко стоящего на палубе и почти невозможно услышать, как развевается на ветру его странствующее сердце.
Эти города необитаемы, как, впрочем, и наши имена. Мы напрочь забыли, как нас зовут. Мы не помним, как любили упиваться именами друг друга и лелеять их, прижимая язык к нёбу, как они сыпались бисерным песком сквозь стиснутые ладони. Мы забыли их щемящую хризантемность и тот день, когда их буквенная гармония рассыпалась нам под ноги множеством увядших лепестков.
Мы откликаемся теперь на выкрики и сами бросаем в ответ слова, никогда не знавшие цветения. Мы бьем наотмашь, мы не знаем жалости даже к себе, мы захлопываем двери и ждем, когда к нам вернутся, чтобы разубедить нас в нами же созданной вселенной. Мы – неизвестные и невесомые – разбрасываем и разбрасываемся, запираем и запираемся, сжимаем и сжимаемся от необитаемости своих тел и сердец.
Но, возможно, еще не поздно соединить наши пунктирные вздохи на контурной карте мира в ровную, не знающую сомнений линию. Нам лишь предстоит вспомнить, как поливать мечты на рассвете, как давать имена безымянным городам, как рассмотреть и расслышать развевающееся на ветру сердце, как лелеять уставших любовников. Нам предстоит научиться любить наши полные согласных имена, чтобы новые имена стали возможными, чтобы было легче возрождать и возрождаться.

автор текста  Анастасия Волховская

Воспоминания

Book of forgotten dreams. История вторая.

Мы живем на разных языках. Мы спорим междометиями, которые не совпадают по длине и смыслу. Ты выбираешь оканчивающиеся на глаголы предложения, а мне никогда не хватает сил дождаться их прихода. Я теряюсь в безглагольных началах, в которых нет решимости и мужества. Я выбираю многозначие слов и глиняную гибкость существительных. Я предпочитаю предсказуемое появление каждого из слов. Ты же изнываешь от тоски и повторяемости, не признавая в них ни поэзии, ни страсти.
Мы молчим на разных языках. Ты – на языке ветра. Я – на языке земли. Мы две части одного целого – неотъемлимые и взаимозависимые. Как приставка и суффикс, мы произростаем от одного корня, но дороги наши расходятся лучами, им не суждено пересечься.
Мы разбиваемся на разных языках. Ты долго и стремительно падаешь вниз многосложными словами, а я умираю сразу. Мы не держимся за руки, даже в смерти наши такие разные языки не могут сделать нас ближе, но и тот и другой верят в свою безупречность и нашу слепую никчемность. Лишь немой сговор им не под силу, впрочем как и нам.
Мы любим на одном языке. В нем междометия совпадают по весу и громкости. В нем можно выжить за счет прилагательных и наречий. В этом языке в без пяти минут завтра таится целая вечность с поэзией и страстью. Там растешь от корня вверх, а не в стороны, поэтому можно сплетаться ветвями на глазах у земли и ветра.

Book of forgotten dreams. История первая.

Мои замки больше не подходят к твоим ключам, и мы проживаем теперь две жизни, запертые по разные стороны двери. Как пальцы, не находящие утешения в переплетении, мы ржавеем под прицелом у еще одного умирающего вечера. Нам по-прежнему хочется совпасть углами и выемками, но какая-то неведомая сила уже все решила за нас, и, неподвижные, мы с каждой минутой еще недоступней и дальше.
Каждый день ты приносишь новые ключи. Каждый день я меняю замки. Мы не говорим об этом друг другу - мы лишь отчаянно пытаемся совпасть. И чем больше ключей падают из твоих рук, тем больше замков на моем сердце. А потом ты бежишь вниз, а я отсчитываю ступени, которые мне остались до твоего полного исчезновения, до того момента, когда я в очередной раз пойду в кладовые сердца искать новые замки, к которым будет проще и невозможней подобрать ключ.
У каждого замка своя история, свой ключ, своя любовь. А у меня ты и твои ежедневные попытки взломать мои будни, твои побеги, твои возвращения. У меня – бесптичье клеток и календарь, умерший на одной цифре. У тебя – бесконечная связка ключей и моя неправда, в которой столько замков и столько напрасно выброшенных объятий.
Мы рождены, чтобы совпасть. Отчего же мы ржавеем под прицелом? От осени, которая всегда виновата, или весны, которой прощают все, кроме ее отсутствия? От обилия света, обнажающего каждую морщину, или от того, что бывает, когда света не осталось совсем?
Нет, ржавость от суеты. Если мы коснемся друг друга сквозь разъеденную кольцами деревянную дверь – палец к пальцу, линия к линии, запястье к запястью, - если перестанем умирать ключами и замками под прицелом друг у друга, если ты дотронешься до меня по-настоящему трепетно, ты поймешь, что дверь никогда и не была заперта, я пойму, что любят вовнутрь, а не наружу.